Калевала - песнь четвертая       .: Саамы     Сказки и легенды :.

Калевала - Вяйнямейнен и Айно

Вяйнямейнен встречается с сестрой Йовкахайнена, когда она ломает веники в лесу, и просит девушку стать его супругой.

Та в слезах бежит домой и рассказывает матери о случившемся. Мать советует ей не печалиться, а наоборот, радоваться и носить красивые наряды.

Девушка все плачет, говорит, что не желает стать супругой вековечного старца.

Глубоко опечаленная, она оказалась в дремучем лесу, заблудилась и вышла на незнакомый берег моря, хотела искупаться и утонула. Дни и ночи плачет мать о своей утонувшей дочери.

__________

Айно, дева молодая, Йовкахайнена сестрица,
в лес за вениками вышла, за пушистыми – в березник.
Батюшке связала веник, матушке второй связала,
приготовила и третий своему красавцу брату.

Путь домой уже держала, сквозь ольшаник поспешала.
Шел навстречу Вяйнямейнен, девушку приметил в роще,
юную в нарядной юбке.

Так сказал он, так промолвил:
“Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая,
надевай на шею бусы, надевай нательный крестик,
заплетай красиво косу, ленточку вплетай из шелка”.

Говорит ему девица: “Для тебя ли, для другого
я носить не стану бусы, ленточку вплетать из шелка.
Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен!
Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба
у отца в родимом доме, рядом с матушкой родною!”

Сорвала с груди свой крестик, сдернула колечки с пальца,
бросила на землю бусы, красную со лба повязку
отдала земле на пользу, бросила на благо роще.
Поспешила к дому, плача, на отцовский двор – стеная.

У окна отец трудился, вырезая топорище:
“Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?”

“Есть причина деве плакать, повод – сокрушаться юной.
Потому, отец мой, плачу, плачу я и сокрушаюсь:
крест с груди моей сорвался, с опояски – украшенье,
крест серебряный нагрудный, медные мои подвески”.

У калитки брат трудился, для дуги тесал лесину:
“Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?”

“Есть причина деве плакать, повод – сокрушаться юной.
Потому, мой братец, плачу, плачу я и сокрушаюсь:
с пальца сорвалось колечко, с шеи бусы раскатились,
то колечко золотое, те серебряные бусы”.

В уголке крыльца сестрица золотой вязала пояс:
“Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?”

“Есть причина деве плакать, повод – сокрушаться юной.
Потому, сестрица, плачу, плачу я и сокрушаюсь:
золото с бровей упало, серебро с кудрей скатилось,
синий шелк скользнул с надлобья, красный – с головы сорвался”.

Мать на лесенке амбара сливки с молока снимала:
“Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?”

“Ой ты, мать моя, старушка, ой, пестунья дорогая!
Есть причина деве плакать, повод – сокрушаться юной.
Мать моя, затем я плачу, плачу я и сокрушаюсь:

в лес за вениками вышла, за пушистыми – в березник,
батюшке связала веник, матушке второй связала,
приготовила и третий своему красавцу брату.

Путь уже домой держала, сквозь ольшаник поспешала.
Осмойнен в ложбинке встретил, Калевайнен – на пожоге:
“Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая,
надевай на шею бусы, надевай нательный крестик,
заплетай красиво косу, ленточку вплетай из шелка!”

Сорвала с груди свой крестик, бусы с шеи раскатила,
ленту синюю с височков, красную со лба повязку
отдала земле на пользу, сбросила на благо роще,

молвила слова такие: “Для тебя ли, для другого
я носить не стану бусы, ленточку вплетать из шелка.
Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен.
Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба
у отца в родимом доме, рядом с матушкой родною!”

Мать слова такие молвит, дочке говорит родная:
“Не горюй, моя дочурка, первенец мой, не печалься!

Год питайся чистым маслом – станешь ты других бойчее,
на другой – свинину кушай, – станешь ты других проворней,
в третий – блинчики на сливках, – станешь ты других красивей.

Ты пойди на холм к амбарам, отвори амбар получше.
Там на коробе есть короб, есть шкатулка на шкатулке.
Распахни ты лучший короб, крышку подними с узором,
там найдешь семь синих юбок, шесть обвязок золоченых.
Соткала их дева Солнца, дева Месяца связала.

Помню, в годы молодые, в дни далекие девичьи
в лес по ягоды ходила, за малиною под горку:
там ткала их дева Солнца, там пряла Луны девица
на опушке синей чащи, на краю любовной рощи.

Я приблизилась тихонько, подступила осторожно,
стала спрашивать любезно, начала просить покорно:
серебра у девы Солнца, золота у девы Лунной
для меня, никчемной девы, для просящего ребенка!

Поднесла мне дева Солнца, дева Месяца дала мне
золота – на лоб навесить, серебра – украсить брови.
Я домой пришла цветочком, радостью – на двор отцовский.
День носила, два носила, разбросала все на третий:

золото со лба стряхнула, серебро – с бровей прекрасных,
унесла в амбар на горку, положила их под крышку.
Там они лежать остались, с той поры их не видала.

Лоб стяни ты этим шелком, золото возьми на брови,
бусы звонкие – на шею, золотой надень свой крестик,
полотняную сорочку, сверх нее надень льняную,

сарафан надень суконный, шелковый кушак – на пояс,
на ноги – чулки из шелка, кенги – из узорной кожи.
Заплети красиво косу, лентой прихвати из шелка.
Подбери к запястьям кольца, к пальцам – перстни золотые.

Приходи домой обратно, возвращайся из амбара
всей семье своей на радость, близким людям – на усладу:
как цветочек, по лужочку, как малинка, по тропинке.
Будешь ты стройней, чем раньше, будешь прежнего красивей”.

Так родимая сказала, дочке так проговорила.
Не послушалась девица, слову матери не вняла.
Вышла из дому, рыдая, по двору пошла, стеная,
говорит слова такие, речь такую произносит:

“Каковы счастливых думы, каковы беспечных мысли?
Таковы счастливых думы, таковы беспечных мысли
как волнение на море, словно плеск воды в корыте.

Каковы несчастных думы, мысли уточки бездольной?
Таковы несчастных думы, мысли уточки бездольной
как сугроб весной под горкой, как вода на дне колодца.

Очень часто мои думы, часто мысли девы слабой
по увядшим травам бродят, в молодом леске плутают,
по лугам-лужайкам кружат, по кустарникам блуждают
дегтя черного чернее, темной копоти темнее.

Мне б намного лучше было, лучше было бы, наверно,
не рождаться, не являться, взрослою не становиться,
доживать до дней печальных в этом мире невеселом.

Коль угасла б шестидневной, сгинула бы восьмидневной,
мне б немного надо было: полотна один вершочек,
крохотный клочок землицы, материнских слез немножко,
слез отцовских чуть поменьше, ни одной слезинки брата”.

День рыдала, два рыдала. Снова мать ее спросила:
“Что ты плачешь, дочь-бедняжка,
что, несчастная, рыдаешь?”

“Потому, бедняжка, плачу, горемычная, рыдаю,
что меня не пожалела, отдала меня, малютку,
быть опорою для старца, быть для дряхлого забавой,

для дрожащего – поддержкой, для запечника – защитой.
Лучше бы ты приказала под глубокими волнами
быть морским сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам.

Лучше в море оставаться, под морскими жить волнами,
быть морским сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам,
чем опорой быть для старца, для дрожащего – поддержкой.
Он за свой чулок запнется, о любой сучок споткнется”.

Тут она пошла на горку, тут в амбар она вступила,
распахнула лучший короб, крышку подняла с узором,
шесть нашла там опоясок, семь сыскала синих юбок,

юбки все она надела, затянула стан красивый,
золото на лоб надела, серебро – себе на пряди,
синим шелком лоб стянула, голову – тесьмою красной.

Вот отправилась в дорогу, через поле, вдоль второго,
шла по землям, по болотам, по лесам шагала темным.
Песню дева напевала, напевала, говорила:

“Что-то тягостно на сердце, ломит голову бедняжке,
хоть заныло бы сильнее, заломило бы страшнее,
чтоб угасла я, бедняжка, чтоб, несчастная, скончалась
от больших моих печалей, от забот моих великих.

Верно, время наступило этот белый свет покинуть,
в Маналу уйти мне время, в Туонелу уйти навечно.

Батюшка мой не заплачет, матушка не огорчится,
всхлипывать сестра не будет, брат ревмя реветь не станет,
хоть бы в воду я упала, к рыбам в море провалилась,
глубоко ушла под волны, в тину черную морскую.

День шагала, два шагала, наконец уже на третий
девушка пришла на море, низкий берег тростниковый.
Тут девицу ночь настигла, темнота ее застала.

Вечер здесь она рыдала, до рассвета горевала,
на морском прибрежном камне, на конце губы широкой.
Ранним утром, спозаранок, глянула на кончик мыса:
на мысу три девы было, девушки купались в море,

Айно к ним идет четвертой, гибкой веточкою – пятой,
юбку сбросила на иву, сарафан – на ветвь осины,
на земле чулки сложила, на прибрежном камне – кенги,
бусы – на песке прибрежном, кольца – на прибрежной гальке.

Был в воде утес узорный, золотом сверкавший камень.
До утеса плыть решила, на скалу присесть хотела.

Доплыла до камня дева, взобралась затем на камень,
на скале морской уселась, на сверкающем утесе
камень в море погрузился, в глубину ушел морскую,
с ним на дно ушла девица, со скалою вместе – Айно.

Так вот курочка погибла, так вот сгинула бедняжка.
Говорила, умирая, утопая, рассказала:

“Я пошла купаться в море, доплыла я до утеса.
Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка.
Пусть мой батюшка вовеки никогда на этом свете
рыбы на море не ловит, не берет из этих глубей!

Я на берег шла умыться, шла на море поплескаться.
Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка.
Матушка пускай вовеки никогда на этом свете
не берет воды для теста из родимого залива!

Я на берег шла купаться, я на море шла плескаться.
Тут я, курочка, пропала, приняла погибель, пташка!
Пусть вовеки брат родимый никогда на этом свете
не поит коня из моря, в этом месте – боевого!

Я на берег шла купаться, на море пришла плескаться.
Тут я, курочка, пропала, приняла погибель, пташка.
Пусть сестра моя вовеки никогда на этом свете
не приходит умываться здесь на пристани родимой:

сколько есть водицы в море – столько в нем девичьей крови,
сколько в этом море рыбы – столько в нем меня, несчастной,
сколько тростника вдоль моря – столько здесь костей бедняжки,
сколько водорослей в море – столько в нем волос девичьих”.

То была кончина девы, гибель курочки красивой.

Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет
в знаменитый дом девицы, в то красивое жилище?
Может быть, послать медведя вестником молвы печальной?
Из него гонец не вышел, он застрял в коровьем стаде.

Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет
в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище?
Может быть, отправить волка вестником молвы печальной?
Не донес и волк известий: он застрял в овечьем стаде.

Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет
в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище?
Может быть, отправить лиса вестником молвы печальной?
Не донес и лис известий: он застрял в гусиной стае.

Кто ж вестей посланцем будет, вестником молвы печальной
в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище?
Может быть, отправить зайца вестником молвы печальной?!

Заяц так промолвил твердо: “Слову данному я верен!”
Побежал, помчался заяц, лопоухий вскок пустился,
косоротый вдаль несется, кривоногий поспешает
в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище.

Подбежал к порогу бани, у порога притулился:
девушек увидел в бане, веничек в руке у каждой.
“Что ты в суп спешишь, зайчишка, на жаровню, лупоглазый,
для хозяина – на ужин, для хозяюшки – на завтрак,
дочери – на полдник вкусный, на обед хороший – сыну?”

Лупоглазый так ответил, гордо заявил зайчишка:
“Пусть является к вам Лемпо, чтоб в котлах вариться ваших.
Я пришел сюда посланцем, вестником молвы печальной:

уж красавица угасла, та серебряная брошка,
оловянная застежка, медный поясок красивый.
Дева в море погрузилась, в глубину ушла морскую,
чтобы стать сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам”.

Плачет мать, услышав это, обливается слезами,
горько сетует сквозь слезы, причитает сквозь стенанья:

“Ой вы, женщины-бедняжки, никогда в теченье жизни
не укачивайте дочек, не баюкайте родимых
для того, чтоб против воли замуж выдавать красавиц,
как баюкала я дочку, как я курочку растила!”

Плачет мать, струятся слезы, катятся из глаз обильно,
из очей стекают синих, по щекам бегут несчастной.
Катится слеза, струится, катится из глаз водица,
по щекам бежит несчастной, по груди ее высокой.

Катится слеза, струится, катится из глаз водица,
падает с груди высокой на тончайшие подолы.
Катится слеза, струится, катится из глаз водица,
падает с подолов тонких на ее чулочек красный.

Катится слеза, струится, катится из глаз водица,
падает с чулочков красных на ботинки золотые.
Катится слеза, струится, катится из глаз водица,
с золотых ее ботинок под ноги, в сырую землю.

Катится земле на благо, в воду льется ей на пользу.
Как стекли на землю слезы, так рекою обернулись
целых три реки возникло из водицы набежавшей,
в голове начало взявшей, из очей ее стекавшей.

Выросло в потоке каждом по три огненных порога,
в каждом огненном пороге по три луды появилось,
на краю у луды каждой золотой поднялся холмик,
на вершине каждой горки по три выросло березы,
наверху березы каждой – по три золотых кукушки.

Три кукушки куковали. Первая: “Любви!” – кукует.
“Жениха!” – другая кличет. Третья: “Радости!” – желает.

Что “Любви, любви” – желала, та три месяца все пела
девушке, не полюбившей, в море синем утонувшей.
Та, что “Жениха!” – желала, та полгода куковала
неудачливому свату, опечаленному мужу.
Та, что “Радости!” – желала, та весь век свой куковала,
пела матери несчастной, до скончанья дней рыдавшей.

Мать девицы так сказала, пенье слушая кукушки:

“Ты не слушай, мать-бедняжка, слишком долго песнь кукушки!
Лишь кукушка закукует,сразу сердце затоскует,
из очей польются слезы, по щекам начнут струиться,
покрупней семян гороха, больше зернышек бобовых,

век убавится на локоть, на вершок твой стан увянет,
вся сама ты постареешь от весенней песни птицы”.
слух повсюду прокатился, весть далеко разлетелась:
дева юная угасла, сгинула навек девица.
__________

. Вернуться к оглавлению . : . Словарь . : . Персонажи .

Понравилась статья? Расскажи о ней на: [moemesto][memori][bobrdobr][rumarkz][rucity][myscoop][mister-wong][del.icio.us]MoiKruggooglenews2_ico

Главная Факты Костюмы Образ Песни и танцы Ремесло Сказки и легенды О сайте